Игнат Солженицын, пианист

В Концертном зале Омской филармонии с сольной программой выступил пианист Игнат Солженицын. Профессор, известный в России и за рубежом музыкант и дирижер, сын писателя Александра Солженицына. Избитая максима – на детях гениев природа отдыхает – в данном случае не работает. Игнат пока менее знаменит, чем его прославленный отец, но это, безусловно, талантливый и состоявшийся человек. Об этом говорит хотя бы манера общаться – простая и, не удержусь, аристократичная в своей простоте. Как-то в России мы от этого сильно отвыкли. Интеллигентов много – аристократов дефицит.

Итак, о музыке, о своем знаменитом отце и многом другом маэстро побеседовал после концерта с омской прессой.

- Игнат, вы живете в Америке, много лет работаете в США и Европе, чем для вас являются выступления в России?

- Для меня это очень счастливая и важная возможность. Самый непринужденный способ общения со своей страной. Что такое страна, народ? Это понятия расплывчатые и, может быть, иногда даже помпезные. Я чувствую, что должен общаться с народом, но настоящее общение может быть только с человеком. И музыка – это как раз такой способ общения, когда обращаешься к массе людей, но на самом деле к каждому индивидуально. К тому же, хотя мой отец и верил, что коммунизм исчезнет, и мы сможем вернуться, мы, его семья, не всегда разделяли его оптимизма. Когда это произошло, мы почувствовали, что обрели свою родину. Я до сих пор это ощущаю. И выступать в России для меня особенно радостно.

- То есть вы ощущаете себя русским человеком?

- Конечно.

- Но ведь отношения между Россией и США сейчас не безоблачные…

- Это так, и как русского человека, выросшего в Америке, меня это огорчает. Однако я хорошо помню, когда эти отношения были и вовсе очень напряженными, поэтому будем надеяться на лучшее.

- Сегодня вы представили омичам довольно сложную программу. Почему выбрали именно эту музыку?

- Вы правы, программа сложная и не рассчитана на то, что публика будет готова легко ее проглотить. В этой музыке нет фейерверков, нет больших звуковых событий. Она просто призывает людей задуматься, остановиться в том безумном водовороте жизни, который нас вращает и совращает. Особенно Шуберт приглашает нас задуматься, пообщаться с самим собой. Поэтому для меня в музыке очень важны паузы. Они дают возможность для созерцания.

- Вы учитываете особенности аудитории при формировании репертуара?

- Я, в общем, не ориентируюсь на аудиторию. Конечно, не потому, что для меня она не важна. Просто я отдаю себе отчет в том, что концертная программа, будь то оркестровая или сольная, чтобы она имела настоящий отклик в сердце, в уме, в душе слушателя, она должна быть убедительна в самой своей сути. То есть тот, кто ее несет, должен быть убежден, что эта музыка нужна. Мне кажется, что самое выгодное для слушателя, чтобы артист хотел ее исполнить в первую очередь для себя. Я не делаю различий, где выступаю: в Москве, в Омске, в Нью-Йорке или в Миннесоте. Люди всюду готовы к тому, чтобы с ними на концерте случилось что-то важное.

- Ваши любимые композиторы?

- Сложно ответить. Есть очень много авторов, которые в моей жизни играют большую роль. Можно начать называть, но это будет много имен: Шуберт, Брамс, Бетховен, Шостакович, Прокофьев, Моцарт, Гайн, Мендельсон… Как говорил Шнабель, музыки гораздо больше, чем мы можем исполнить. Главное, что она всегда нас зовет ввысь.

- А какую музыку любил Александр Исаевич? Ваши вкусы совпадали?

- Он всегда был рад послушать то, что у меня на повестке дня. Иногда это совпадало с его вкусами, иногда – нет. Но специально на заказ для него я не играл. Он был очень благодарный слушатель. Пожалуй, его любимым композитором был Бетховен. Здесь у нас совершенно совпадали взгляды. С другой стороны, я, как многие музыканты, очень люблю Шумана. Он ценил его меньше. Вкусы и мнения – они и должны различаться.

- Может быть, на вас в этом плане больше повлиял друг вашего отца Мстислав Ростропович?

- Конечно, его влияние было очень большим. Он знал меня буквально с пеленок. Меня же привезли к нему на дачу прямо из роддома. А я хорошо запомнил, как он впервые приехал к нам в Вермонт. Он поражал масштабом личности. Это был динамичнейший, ярчайший человек, просто гений. Помню, в тот же вечер, после ужина он вынул свою виолончель из футляра и сыграл для нас сюиту Баха. Впечатление было сногсшибательное.

На протяжении большей части моей жизни он играл очень вдохновляющую и осевую роль в становлении моего музыкального мышления. Он очень мне помог. Чувствую, как он и сейчас мне помогает. Так бывает, человек ушел и одновременно стал ближе. Мне очень повезло, что я знал его так хорошо.

- Какое самое яркое впечатление осталось у вас из детства от общения с отцом?

- Трудно что-то выделить. Скорее, можно сказать, что детство было очень счастливое, в первую очередь из-за того, что у нас была полная семья – папа, мама, бабушка. От них шло огромное тепло. В доме царил дух созидания, дух работы. Папа был одержим своей работой, своей борьбой со временем. Он не знал воскресений, почти никуда не выезжал. Сидел дома и все время писал, но для детей это было замечательно. Ощущение того, что отец рядом – очень комфортно для ребенка.

И общение с ним было крайне интересным. Он занимался с нами по выстроенной программе. Это были уроки астрономии, физики, геометрии, алгебры. Он был замечательным педагогом. И еще я очень ярко помню общение за общим столом. Это, конечно, было только вечером за ужином. Поначалу всегда шли разговоры взрослых, и мы просто с огромным интересом их слушали, но со временем стали подключаться тоже.

- Легко ли жить с фамилией Солженицын? Ведь это огромный авторитет, особенно в России, и, значит, на вас это накладывает большую ответственность?

- Да, это большая ответственность. Даже бремя. Иногда хочется его сбросить или притвориться, что его нет. Но это неотъемлемая часть моей жизни. И определенный призыв быть адекватным этому имени и тем ценностям, которые жизнь отца и его творчество представляют. И не только для меня. Я думаю, для многих наших соотечественников и многих людей в мире Солженицын – это такое позитивное ежедневное напоминание о том, к чему надо стремиться и чего нельзя себе позволять.

- Если говорить музыкальным языком, жизнь и творчество Александра Исаевича – это минор или мажор?

- Если подразумевать традиционную интерпретацию мажора, как чего-то радостного, то, конечно, мажор.

- Но ведь его судьба была драматичной, а книги часто посвящены трагическим событиям…

- Это так. Но Солженицын был человеком, из которого просто била жизненная сила, не только своя лично, а та энергия и тот потенциал, которые вообще в нас заложены. Его жизнь – пример насколько этот потенциал каждый человек может в себе развить. И он был также однозначно убежден в потенциале России, даже в самые темные годы. Он был оптимистом вопреки своей судьбе.