Институт сакральных исследований

Когда съедены новогодние гуси и утки, выпито шампанское и погасли праздничные фейерверки, можно спокойно подумать, а чего собственно такого мы гуляли с 31 декабря на 1 января. Праздник, навязанный нам Петром Первым (до Петра Новый год на Руси начинался 1 сентября), или все значительно серьезней. И Новый год как явление - это мощный отголосок нашего не до конца изжитого язычества, слегка приукрашенного христианскими ритуалами. По нашему мнению, очень неплохой анализ причин и предпосылок этого праздника сделал Институт сакральных исследований. Вот  это интервью в виде монолога «СуперОмск» и предлагает своим читателям.     

Примерно две сотни последних (в плохом смысле этого слова) лет люди западного мира находятся под обаянием обычая празднования т.н. «Нового года», претендующего на укоренение в Традиции, уже и без того располагающей немалым ресурсом сакральности в утверждении циклических сезонных изменений природы и общественного сознания, и тем самым репрезентующей складывающиеся на каждый исторический период представления о структуре Времени.

Формат мифологемы, заданный писателем Вашингтоном Ирвингом в начале 19 века, послужил аттрактором для большого количества зимних фольклорных персонажей европейских (Юльтомтен, Бабадимри, Баббо Натале, Иолупукки) и даже азиатских (Кыш Бабай, Онг ха Нуэн, Увлин Увгун) народов. Концепция Ирвинга подразумевает явление старца с Севера, сопровождаемого магическими помощниками, раздающего материальные дары и символизирующего конец временного периода. Не будем углубляться в похожие календарные мифы, их слишком много, позволим себе скорбный вывод, что все они под медийным напором западной цивилизации конвергировали в современного Деда Мороза, различающегося от страны к стране лишь деталями. Вспомним только наиболее важную идею календарных праздников, хорошо  выраженную в римских Сатурналиях. Время воспринимается как враг жизни, хотя бы потому, что оно неизбежно старит, разрушает: веселью в связи с окончанием жатвы и началом чреватого голодом перерыва между урожаями покровительствовал Сатурн-Кронос, символизируемый фигурой с косой, олицетворяющей как хронологию, так и саму Смерть. Естественной эвфемизацией пугающей Смерти с косой и является Дед Мороз, в таком виде Смерть можно показывать и детям. Эвфемизация мифа - это свойственный нашим последним (в плохом смысле этого слова) временам процесс, достаточно вспомнить чудовищную метаморфозу величественных Левиафана и Бегемота в приблатненных Крокодила Гену и Чебурашку.

Смерть, при всей разности культурных подходов, одно из немногих явлений, которые вызывают почтение у всех народов и психически здоровых индивидуумов. Отсутствие почтения к Смерти даже у атеистов и радикальных материалистов считается неестественным, а следовательно, эволюционно, биологически вредным. Превращение торжественной Смерти в индустрию раздачи сладостей сюсюкающими дедушками является квинтэссенцией секулярности, великим обманом чувственной природы человека.

Поклонение Деду Морозу в устоявшейся на данный момент форме является проявлением альтернативной, нетрадиционной (в плохом смысле слова) моральной ориентации носителей и требует достойной антитезы. Наш первый вариант ответа основывается на экстраполяции категорий и находит воплощение в образе Бодхидхармы, первого патриарха дзен-буддизма, кукла которого, Дарума (японское имя Бодхидхармы) является важной частью новогоднего ритуала в нескольких буддийских культурах Азии. Дарума - устойчивая неваляшка без выступов (т.к. однажды после девяти лет медитации у Бодхидхармы атрофировались конечности) и без зрачков в глазах. Положено загадывать желание и рисовать Даруме один зрачок, а по итогу прошедшего года в случае исполнения загаданного дорисовывать второй и почитать Даруму, но в случае неисполнения - куклу сжигают в храме, где она была приобретена. Именно Дарума (либо ее народный вариант, кокэси) является прообразом русской матрешки. 

Бодхидхарма явился в Китай из южной Индии, то есть с юго-запада, в XIII веке зафиксирован коан «Почему Бодхидхарма пришел с Запада». Следовательно, Бодхидхарма, приносящий духовные ценности и являющийся с Юга, противопоставлен Деду Морозу, приносящему материальное и прибывающему с Севера. Следует заметить, что изображения Бодхидхармы имеют портретное сходство с изображениями св. Николая Мирликийского, жившего немногим более ста лет ранее и послужившего одним из главных протагонистов Деда Мороза, вплоть до иконографии. Здесь уместно отметить, что изображения на иконах Николая Мирликийского в митре («Никола Зимний») редки, более распространена иконография «Николы Вешнего», с непокрытой головой. Согласно преданию, митрополит отказался от ношения митры, наказав себя таким образом за неуместно проявленный гнев. На барельефе Бодхидхармы он изображен босым, с одной тапкой в руках, по преданию, после захоронения он отправился в странствие, выйдя из могилы и оставив в ней только одну монастырскую тапочку, трактуемую как символ аскезы.

 Второй вариант подразумевает понимание елки как объективации встречи и борьбы этих двух начал. Елка могла бы символизировать Мировое Древо (Arbor mundi, Иггдрасиль), либо Древо Жизни (Эц Хаим, сефирот), именно эти ассоциации пытаются нам навязать духовные опричники дедморозовщины.  Но в этом случае мы бы символически выделяли ее части, ствол, крону и корни, она подразделялась бы на горнее и дольнее, или делилась бы на 10, однако никакой магии чисел и частей в ритуалах мы не отслеживаем, а елочные украшения, о которых мы сознательно не будем вести речь, еще более отдаляют нас от такого понимания.

 На самом деле, елка важна своей бесплодностью, она является поздним, исключительно христианским мифом, иллюстрирующим отношение Христа к растениям рода фикусов семейства тутовых, Ficus carica, смоковницам:

 Одну смоковницу Христос пощадил, дал шанс:  И сказал сию притчу: некто имел в винограднике своем посаженную смоковницу и пришел искать плода на ней, и не нашел; и сказал виноградарю: вот, я третий год прихожу искать плода на этой смоковнице и не нахожу; сруби ее: на что она и землю занимает? Но он сказал ему в ответ: Господин! Оставь ее и на этот год, пока я окопаю ее и обложу навозом, — не принесет ли плода; если же нет, то в следующий [год] срубишь ее. (Лк.13:6-9).

 Вторая смоковница встретилась ему всего за несколько дней до Голгофы, и была им погублена.  Поутру же, возвращаясь в город, взалкал. И, увидев при дороге одну смоковницу, подошел к ней и, ничего не найдя на ней, кроме листьев, говорит ей: да не будет же впредь от тебя плода вовек. И смоковница тотчас засохла. (Матф.21:18-19)

 Елку срубили под самый корешок за то, что она не приносила плодов.  Содержание драмы в том, что Дед Мороз и Бодхидхарма пытаются оправдать ее существование, инициировав украшение в виде искусственных плодов (игрушек).  Но это не помогает. Елку в конце концов утилизируют в стихии огня (вспомним заклинание «ну-ка, елочка, зажгись!»), как это полагалось поступать с чурбаном или пнем (бадняк у славян, калиню у французов и т.п.) на праздниках зимнего солнцестояния, таких как йоль или коляда.  Вывод: если мы признаем елку символом Мирового Древа, то будем обязаны принять безысходную эсхатологию утилизации, а не спасения.